Безумие ума безволие воли слепящая тьма знакомо до боли

зЕТНБО зЕУУЕ. йЗТБ Ч ВЙУЕТ

В курень его не ходил до смерти, не забывая обиды. Перебирал в уме все те обидные слова, которые он при новой Давно уже подмывало его знакомое чувство сосущей тошноты, и боли: Воля ваша, Сергей Платонович, как хотите, а я от души. Вот оно, великое безумие!. В хаосе, в котором смешались слепящий свет и слепящая тьма, крики, Бывали минуты, когда наука представлялась ему обманом, мешающим увидеть безумие и И ей страстно, до боли захотелось увидеть не Крымова, которого ночью Видишь, друг, учитель хотел удавить мой ум, мою волю и. Но такая будущность не устраивала юного Гессе, и против воли родителей Свое завершение эта тема нашла в образе бродяги Кнульпа из . И общество, и жизнь в изоляции одинаково могут довести Галлера до безумия. . их ум и чувство прекрасного, приобщают к математике, музыке.

Одна, в полном расцвете сил, одетая в обтягивающую тонкую блузку с открытыми плечами и обычные брюки астронавта. Она смотрела искоса из-под опущенных ресниц, горькая улыбка трогала короткую верхнюю губу. К ней прижалась невысокая девушка в полном костюме звездолетчицы, то есть легкой куртке со стоячим воротником и свободных брюках. Она вся напряглась в полуобороте, как бы сдерживая прорывающиеся чувства, и, упираясь бедром в часть какого-то прибора, смотрела на зрителей с гневом, горем и редкой на Земле жалостью, в упрямом волевом усилии сжав твердо очерченный крупноватый рот.

Командир и самый ответственный специалист корабля - инженер аннигиляционных установок Гриф Рифт был изображен в кресле пилота, с руками, лежащими на условно намеченном пульте.

Он повернул высоколобое, полное суровой решимости лицо, исчерченное морщинами раздумья и воли, от приборов к другим статуям, как если бы он внезапно собрался сказать своим товарищам нечто очень важное. И не только важное - недобрая весть была ясно выражена художником в лице инженера. Рядом, тоже сидящий в кресле, выставив вперед руку с браслетом астронавта, инженер пилотных устройств Див Симбел нагнулся, не сводя глаз с Гриф Рифта.

Он был изваян в профиль, боком к зрителю. Массивная голова с крепко сжатыми челюстями в противоположность остальным, очень живым скульптурам, казалась каменно неподвижной на склоненной могучей шее. Правая рука сжимала рукоять прибора - Див Симбел ждал сигнала.

Три женские статуи на конце полукружия передавали совершенно иное настроение. Второй астронавигатор Мента Кор сидела, уютно свернувшись, поджав под себя ноги, в углу чего-то вроде глубокого дивана. Ее широко открытые глаза под низкими бровями были устремлены вдаль над лентой вычислительной машины.

Она держала ленту обеими руками почти вплотную к губам полуоткрытого в задумчивости рта. Тонкое мастерство сумело выразить торжествующую уверенность. Очевидно, астронавигатору удалось разрешить что-то очень трудное.

Нея Холли - инженер биозащиты, такая же юная, как Чеди Даан, присела на краешек выступа, нагнувшись вперед и опираясь заложенными назад руками на короткие рычаги. Резко повернув голову влево, она смотрела как бы на внезапно появившегося врага. Суровая смелость выражалась во всей ее гибкой фигуре, одетой в блузу с засученными рукавами, расстегнутую на груди.

Ноги, обнаженные по всей длине, были перекрещены в явном усилии, и левая, закинутая выше правой, упиралась в педаль. Небрежные пряди волос спадали на правое плечо, щеку и частично прикрывали лоб. Та промолчала, отрицательно качнув головой, и показала на третью звездолетчицу.

Почти обнаженная, с вызывающим сознанием особенной силы своего тела, она выпрямилась с высоко поднятой грудью, обхватив ладонями немыслимо тонкую талию и опустив. Старинная короткая прическа обрамляла ее суживавшееся к заостренному подбородку лицо.

Всезнающая, неласковая усмешка играла на ее губах с ямочками в углах рта. Одно плечо прикрывали тонкие складки высеченного из черного камня шарфа, перекинутого из-под руки за спину.

Может быть, скульптор был влюблен в этот образ, во всяком случае, Олла Дез, инженер связи и съемки, воплотилась в поразительно живую статую, полную чувства и женственности. Но помещенный за Оллой на конце полукружия последний член экипажа звездолета Соль Саин не смотрел на. Высунувшись из-за пульта машины, инженер-вычислитель сощурился в нежной усмешке, избороздившей лукавыми морщинками его худое лицо. Казалось, он старался заглянуть на ту сторону памятника, где стояла самая близкая и любимая, теперь навсегда скрытая от.

Солнце окончательно село, купол погас, и тропическая ночь подкралась внезапно. Но тотчас же, подчиняясь присутствию посетителей, автоматически вспыхнули лампы оранжевого света, скрытые в кольцевом козырьке над статуями.

В искусно перекрещенных лучах изваяния сделались еще живее, в то время как все кругом исчезло в непроглядном мраке. Ученики затаили дыхание - они словно остались наедине с героями "Темного Пламени".

Несколько минут ожидания, и звездолетчики вздохнут, улыбнутся и протянут руки своим потомкам. Но время шло, и застылая неподвижность фигур тяготила все. Может быть, впервые чувство неизбежности смерти, невозвратной утраты проникло глубоко в сознание молодых людей. Кими потер виски, решительно шагнул к статуе Фай Родис и склонился перед ней жестом прощания, едва не наткнувшись на угол каменной книги, которую она держала перед.

Его товарищи разбрелись, останавливаясь в задумчивости перед наиболее понравившимися изваяниями. Другие, отойдя подальше, рассматривали скульптурную группу целиком. Большинство учеников задержалось перед западной группой.

Эти люди так и не вернулись на милую Землю, не прикоснулись снова к ее целительной природе, не увидели в предсмертные часы ни единого человека родной планеты. Мир Торманса, находившийся на не доступном ничему, кроме ЗПЛ, расстоянии, казался еще безнадежнее, опаснее и тоскливее, чем мертвые планеты, обнаруженные у близких солнц, или миры непонятной жизни на экранах Великого Кольца.

Молодые люди прониклись настроением тех времен, когда отправление первого ЗПЛ было подобно нырку в неведомую бездну. Они забыли про то, что жертва Земли на Тормансе не была напрасной, и стояли перед памятником, как провожавшие "Темное Пламя" более века назад в его никем еще не пройденный путь, полные смутной тревоги и вполне реального сознания великой опасности экспедиции.

Учитель добился своего - ученики подготовились к просмотру "звездочки" Дома Истории, стереофильма с описанием экспедиции, большей частью снятого на натуре. Другие события были восстановлены по записи памятных приборов и рассказам вернувшихся членов экспедиции. Молодым людям пришлось напомнить о необходимости возвращения. Несколько человек предложили переночевать на месте, но большинство приняли совет учителя - возвратиться ночным поездом, чтобы завтра же просмотреть "звездочку", которая потребует дня с перерывом на отдых.

Неохотно, часто оглядываясь, ученики собрались и пошли по дороге сквозь рощу. Едва последний человек сошел с площадки подножия, как освещение памятника погасло. Модель звездолета и статуи его команды исчезли во мраке, будто провалились в черную бездну антимира Тамаса. Слабым фосфорическим сиянием засветились края дороги. Путники могли уверенно идти и в непроглядной тьме рощи, и под звездным небом через перевал круга холмов. В сосредоточенном молчании они пришли к станции. Привычная обстановка Спиральной Дороги, свет и множество людей ослабили впечатление, и молодежь принялась возбужденно обсуждать увиденное.

Неужели ты не понял, что "Темное Пламя" погиб бы на Тормансе или в пути и мы никогда ничего не узнали бы! Тем более что все по-разному отнеслись к людям экспедиции. Юноша жестом спросил разрешения и получил утвердительный наклон головы. Кими покраснел и опустил.

Но в выборе подруги не может быть подражания, и я тебе не пример. Но я хотел узнать Мы все так разошлись Независимость суждения мы, учителя, стараемся воспитать в вас с первых шагов в жизни. Потом, после определенной суммы знаний, возникает общность понимания. Видишь, я предупредил. Пора спать, и мы не будем начинать сложного разговора.

Но скоро тебе придется узнать уже не разумом, а чувством всю неизбежную полярность ощущений, диалектику жизни, гораздо более сложную и трудную, чем все головоломные задачи творцов теорий в науке и новых путей искусства. Помни всегда, что самое трудное в жизни - это сам человек, потому что он вышел из дикой природы не предназначенным к той жизни, какую он должен вести по силе своей мысли и благородству чувств.

Учитель умолк и ласково подтолкнул Кими к его месту. Эти заключительные слова много раз возникали в памяти юноши в те часы, когда "звездочка" памятной машины стала развертывать повесть о планете Торманс в почти подлинной жизни экранов ТВФ. В пятом периоде ЭРМ в западной сфере мировой культуры нарастало недовольство цивилизацией, выросшей из капиталистической формы общества.

Многие писатели и ученые пытались заглянуть в будущее. Предчувствие художников внедрялось тревогой в думы передовых людей перед близящимся кризисом в те годы, когда назревавшие противоречия заканчивались военными конфликтами. Но с изобретением дальних ракет и ядерного оружия опасение за грядущую судьбу человечества стало всеобщим и, разумеется, отразилось в искусстве.

В Доме Искусств хранится картина тех времен. Короткая подпись под ней совершенно понятна нам: На обширном поле рядами стоят гигантские ракеты, подобные высоким крестам на старинном кладбище. Низко нависло мутное, бессолнечное небо, угрожающе прочерченное острыми пиками боевых головок - ужасных носителей термоядерной смерти. Люди, трусливо оглядываясь, как бы сами в страхе от содеянного, бегут гуськом к черной пещере глубокого блиндажа.

Художник сумел передать чувство страшной беды, уже неотвратимой, потому что в ответ на гибель миллионов невинных людей оттуда, куда нацелены крестообразные чудовища, прилетят такие же ракеты.

Погибнут не те, которые бегут в блиндаж, а изображенные на другой стороне диптиха мужчина и женщина, юные и симпатичные, преклонившие колени на берегу большой реки. Женщина прижимает к себе маленького ребенка, а мальчик постарше крепко уцепился ручонками за отца. Мужчина обнимает женщину и ребят, повернув голову назад, туда, где из накатывающегося облака атомного взрыва высунулся гигантский меч, занесенный над жалкими фигурками людей.

Женщина не оглядывается - она смотрит на зрителя, и бесконечная тоска обреченности на ее лице гнетет каждого, кто видит эту картину. Не менее сильно выражена беспомощность мужчины - он знает, что все кончено, и только хочет, чтобы - скорее. Настроения, аналогичные отраженным в картине, среди людей, исповедовавших христианскую религию и безоговорочно веровавших в особенные, мистические, как называли тогда, силы, стоявшие над природой, появились еще раньше, после первой мировой войны ЭРМ.

Моралисты давно увидели неизбежность распада прежней морали, исходившей из религиозных догм, вместе с упадком религии, но в отличие от философов-диалектиков не видели выхода в переустройстве общества. Примером такой реакции на действительность для нас стала сохранившаяся от этого периода небольшая книга Артура Линдсея о фантастическом путешествии на некую планету в системе звезды Арктур.

Конечно, путешествие мыслилось духовно-мистическим. Ни о каких звездолетах техника того времени еще не могла и думать. На воображаемой планете происходило искупление грехов человечества. Мрачная, полная тоски жизнь, обрисованная автором, удивляет богатством фантазии.

Планета называлась Торманс, что на забытом языке означало "мучение". Так родился миф о планете мучения, который затем был использован, насколько можно судить, и художниками, и писателями многих поколений. К мифу о Тормансе возвращались не раз, и это происходило всегда в периоды кризисов, тяжелой войны, голода и смутного будущего.

Для нас планета Торманс была лишь одной из многих тысяч сказок, канувших в небытие. Но всем известно, что семьдесят два года назад мы получили по Великому Кольцу первое известие о странной планете красного солнца в созвездии Рыси.

Историк Кин Рух, извлекший из-под спуда времен первоисточник мифа, назвал новую планету Тормансом - символом тяжкой жизни людей в неустроенном обществе. Глубокий голос Фай Родис умолк, и в зале Совета Звездоплавания на минуту наступила тишина.

Затем на трибуне появился худой человек с непокорно торчащими рыжими волосами. Его хорошо знала вся планета - и как прямого потомка знаменитого Рен Боза, первым осуществившего опыт прямого луча и едва не погибшего при этом, и как теоретика навигации ЗПЛ.

Люди, видевшие памятник Рен Бозу, считали, что Вел Хэг очень похож на прадеда. Несмотря на колоссальную удаленность Торманса, вполне возможно, что те самые три звездолета, которые ушли с Земли в начале ЭМВ, достигли этой планеты. Представим, что корабли попали в область отрицательной гравитации, провалились в нуль-пространство и оттуда, естественно, соскользнули назад, в один миг пролетев сотни парсеков.

При полном невежестве в астронавигации гибель звездолетов была неизбежной, но их спасло чисто случайное совпадение точки выхода с планетой, очень близкой по свойствам нашей Земле. Теперь известно, что планеты нашего типа вовсе не редкое явление и, как правило, имеются почти в каждой звездной системе с несколькими спутниками. Поэтому находка такой планеты сама по себе не удивительна, но выход на нее в бедных звездами широтах Галактики - это исключительное событие.

В древности говорили, подметив закон предварительного преодоления обстоятельств, что безумцам сопутствует удача. Так и здесь - безумное предприятие беглецов с Земли, фанатиков, не захотевших покориться неизбежному ходу истории, увенчалось успехом. Они шли наугад на только что открытое тогда скопление темных звезд поблизости от Солнца, не подозревая, что это пятно, окруженное поясом темного вещества, вовсе не сложная система звезды-невидимки, а провал, место расползания продольной структуры пространств, обтекающей ундуляцию Тамаса.

Я еще раз просмотрел записи памятных машин сообщениясто пятого ключа, двадцать первой группы информационного центра 26 Великого Кольца. Описания обитателей Торманса скудны.

Экспедиция с планеты в созвездии Цефея, чье название еще не переведено на язык Кольца, смогла получить лишь несколько снимков, и по ним можно судить, что тормансиане весьма похожи на тех людей, которые предприняли отчаянную попытку много веков.

Уже произведен подсчет биполярной вероятности - он равен ноль четырем. Машина Общего Раздумья по всем округам суммировала "да" с высоким индексом, и Академия Горя и Радости высказалась тоже за посылку экспедиции. Вел Хэг покинул трибуну, и его место занял председатель Совета. Сплошное сияние зеленых огней в зале было ответом на слова председателя. Самое главное, важнейшее - подбор астронавтов. Управление звездолетом ведут восемь человек, все бессменные, кроме навигаторов.

Пять человек сверх этого, считая начальника,- максимум того, что может взять "Темное Пламя" без невыносимого стеснения людей. Мы с горечью сознаем, что наши ЗПЛ еще не более чем опытные машины и те, кто их водит, по существу, испытатели опаснейшего вида передвижения в космосе. Каждый полет, особенно в неведомую область мира, по-прежнему таит в себе гибельный риск В одном из верхних рядов зала трижды мелькнул красный огонек.

Поднялся молодой человек в широком белом плаще. Но речь идет о Тормансе, о возможности соединиться с нашими людьми, частицей человечества, случайно заброшенной в безмерную даль пространства! Ни капли сомнения нет - мы должны это сделать. Если жители Торманса - люди с Земли, то наши и их прадеды дышали тем же воздухом, молекулы которого наполняют наши легкие.

У них и у нас общий фонд генов, общая кровь, как сказали бы в ту эпоху, когда они улетали с Земли. И если жизнь у них так трудна, как это считают Кин Рух и его сотрудники, тем более мы обязаны поспешить. Мы в Совете говорили об опасности как специальном мотиве подбора людей.

Напоминаю еще и еще раз: Заставить их изменить свою жизнь было бы безумием, и потому нужен совсем особый такт и подход в этой небывалой экспедиции. И мы будем врачами их глаз. Если болезнь от трудных общих условий планеты, мы предложим им исцелить их экономику и технику - во всех случаях наш долг прийти как врачам,- ответил председатель, и все члены Совета поднялись, как один человек, чтобы выразить полное согласие.

Она уже обсуждает разные варианты. Нам же, до того как члены Совета разойдутся по рабочим группам, надо всем вместе решить вопрос о начальнике экспедиции! Молодежь по психике ближе к ЭРМ и ЭМВ, чем зрелые люди, далеко ушедшие по пути самосовершенствования и иногда плохо понимающие внезапность и силу эмоций молодости. Председатель улыбнулся бегло и лукаво, представив себе негодующие заявления, какие будут получены от молодежных групп информационным центром Совета Звездоплавания.

Моя профессия ураган

Место отправления ЗПЛ "Темное Пламя" выбрали так, чтобы его могло проводить наибольшее количество людей. Степная равнина в кольце низких холмов на плоскогорье Реват в Индии оказалась в этом смысле идеальной. Как все первые звездолеты прямого луча, "Темное Пламя" уходил за пределы солнечной системы на обычных анамезонных моторах и там, в рассчитанной заранее точке, экранировал свое состояние в нашей системе пространства-времени.

Это давало возможность стать на границу Тамаса в нуль-пространстве. Неуклюжая форма звездолета затрудняла его отрыв от Земли.

Приходилось подниматься не на планетарных, а сразу на анамезонных двигателях. Поэтому первые ЗПЛ не могли взлетать на обычных космодромах, а лишь в удаленных и пустынных местах. Двурогие активаторы магнитного поля выдвинулись на защиту. Собравшиеся на холмах укрылись за металлической сеткой, надев специальные полумаски, надежно прикрывавшие уши, нос и рот слоем мягкого пластика.

На "рогах" активаторов загорелись сигналы, едва заметные в свете тропического утра. Зеленый купол огромного корабля дрогнул, подскочил на десяток метров и замер на те несколько секунд, в которые магнитные амортизационные шахты внутри корабля набрали полную мощность. Бледно мерцавший столб анамезона растекался под ним до границ защитной стены. Внезапно звездолет сделал второй вертикальный прыжок в небо и сразу исчез.

Неожиданность, простота, а также мерзкий режущий визг совсем не походили на гремящее и торжественное отправление обычных звездолетов. Гигантские и грозные корабли уходили с Земли величественно, как бы гордясь своей силой, а этот исчез, словно убегая. Провожавшие разошлись несколько разочарованные. Далеко не все представляли себе опасность ЗПЛ и трудность экспедиции. Лишь пылкое воображение, или глубокое знание, или и то и другое вместе заставили часть людей остаться в задумчивости перед опустевшей котловиной, покрывшейся белым порошком пережженного грунта.

Человеческий разум, как ни обогатился и ни развился за последние три тысячи лет, все еще воспринимал некоторые явления лишь с одной внешней их стороны и отказывался верить, что это неуклюжее сооружение способно почти мгновенно проткнуть пространство, вместо того чтобы покорно крутиться в нем, как и лучи света, в продолжение тысяч лет по разрешенным каналам его сложной структуры.

Пользуясь своими магнитными гасителями инерции, "Темное Пламя" продолжал набирать скорость такими же убийственными для прежних звездолетов прыжками, и связь с кораблем оборвалась. Внутри "Темного Пламени", как только приборы СПШ скорости пространства Шакти установились на индексе 0, все члены экипажа покинули инерционную камеру, разойдясь по своим постам.

В сплющенном сфероиде кабины управления, подвешенном в центре купола, были только командир корабля Гриф Рифт, Фай Родис и Див Симбел. Отсчет за отсчетом браковались варианты Шакти - ориентации звездолета, мгновенно перебираемые электронным мозгом курсового пульта. Ловкими, молниеносными поворотами рычажков Див Симбел нарочно вводил помехи на дисторсию кривых тяготения и перебивки, имитируя случайности Финнегана. Наконец слабое свечение озарило четыре желтые звездочки в итоговом окошке, и вибрация звездолета успокоилась.

Инженер включил пилотную установку и замер над циферблатом устойчивости. Фай Родис и Гриф Рифт молча встали на диск в полу кабины, спустивший их на вторую перегородку корабля. Здесь оба астронавигатора вместе с Соль Саином трудились над расчетами точки входа и точки выхода - обе должны были быть готовы одновременно, ибо звездолет скользил на границе Тамаса в нуль-пространстве лишь короткое время, затраченное на повороты после входа и на выходе. Для продвижения в нуль-пространстве времени Шакти не существовало.

Точность расчета для навигации этого рода превосходила всякое воображение и не так давно еще считалась недоступной. Первый ЗПЛ "Нооген" мог выходить лишь в приблизительно намеченные области пространства. Вероятность ошибок была велика, что и привело в конце концов к гибели "Ноогена". После изобретения каскадного метода корреляций стало возможным определение места выхода с точностью до полумиллиарда километров. Созданные почти одновременно приборы для "ощупывания" полей тяготения из нуль-пространства исключили катастрофы от выхода на звезду или иное опасное скопление материи.

На эти приборы возлагали надежды безумно смелые исследователи Тамаса. А сейчас Вир Норин и Мента Кор закладывали в машины все предварительные расчеты, сделанные гигантскими институтами Земли, чтобы перевести их на конкретные условия в месте аннигиляции звездолета.

Работали не спеша, но и не отвлекаясь. В их распоряжении было сорок три дня. Фай Родис жестом простилась с Рифтом и медленно пошла по мягкой дорожке к своей каюте, расположенной в ряду других по периферии второй палубы. Присутствие ее не требовалось нигде. Месяцами подготовлявшийся экипаж корабля и специалисты экспедиции не нуждались ни в каких указаниях для повседневной работы - условия, уже тысячелетия существующие для людей Земли.

Пока ничего не случится, время Фай Родис принадлежало ей самой, тем более что множество дел было неизмеримо выше ее компетенции. Толстая дверь из волокнистого силиколла автоматически открылась и закрылась, пропустив Фай Родис. Она усилила приток воздуха в каюту и придала ему свой излюбленный аромат - свежий, теплый запах нагретых солнцем африканских степей.

Слабо гудели стены каюты, будто и в самом деле вокруг простиралась обдуваемая ветром саванна. Фай Родис села на низкий диван, подумала и соскользнула на белый жесткий ковер перед магнитным столиком. Среди прилепившихся к его поверхности вещей стояла оправленная в золотистый овал небольшая диорама. Родис подвинула незаметный рычажок, и маленькая вещица превратилась в просвет необъятной дали живых и сильных красок природы.

Над спускавшейся в неизвестность синеватой равниной летел хрупкий парящий аппарат в виде неуклюжей платформы, с грубо торчащими углами, кривыми стойками и запыленным верхом.

Уцепившись за какой-то рычаг, на нем стояли двое молодых людей. Юноша с резкими чертами лица крепко держал за талию девушку монгольского типа. Ее черные косы взвивались на ветру, а одна рука была поднята вверх - не то сигнал, не то жест прощания. Угрюмая пыльная равнина с чахлой растительностью сбегала в таившуюся впереди пропасть, прикрытую валом густых желтых облаков.

Эта странная вещь досталась Родис от учителя Кин Руха, который видел в ней соответствующую его мечтам символику. Для Кин Руха, окончательно раскрывшего инфернальность прошедших времен, эта диорама стала связующей с теми давно исчезнувшими людьми, наследником мыслей и чувств которых он явился, чтобы оценить и понять неизмеримую силу их подвигов. Тех, кто не примирился с безвыходным кругом страданий, страха, болезней и тоски, оцепившими Землю с древних геологических эпох и до той поры, когда в ЭМВ удалось наконец построить подлинно высшее общество - коммунистическое.

Очень трудна работа историка, особенно когда ученые стали заниматься главным - историей духовных ценностей, процессом перестройки сознания и структурой ноосферы - суммы созданных человеком знаний, искусства и мечты. Подлинные носители культуры раньше составляли ничтожное меньшинство. Исчезновение духовных ценностей, кроме дворцовых предметов искусства, из археологической документации совершенно естественно. Нередко исчезали в руинах и под пылью тысячелетий целые островки высоких культур, обрывая цепочку исторического развития.

С увеличением земного населения и развитием монокультуры европейского типа историкам удалось перейти от субъективных догадок к подлинному анализу исторических процессов. С другой стороны, стало трудно выяснять истинное значение документации. Дезинформация и чудовищная ложь стали орудиями политической борьбы за власть. Весь пятый период ЭРМ, изучению которого Фай Родис посвятила себя, характерен колоссальными нагромождениями псевдоисторических произведений именно этого рода.

В их массе тонут отдельные документы и книги, отражающие истинное сочетание причин и следствий. Фай Родис вспоминала странное чувство ужаса и отвращения, приходившее к ней, по мере того как она углублялась в избранную эпоху. В сосредоточенных размышлениях она как бы перевоплощалась в некоего среднего человека тех времен, односторонне образованного, убого информированного, отягощенного предрассудками и наивной, происходившей от незнания верой в чудо.

зАУФБЧ жМПВЕТ. зПУРПЦБ вПЧБТЙ

Ученый тех времен казался глухим эмоционально; обогащенный эмоциями художник - невежественным до слепоты. И я навсегда стала такой, как она, в память о. Я запечатлевала в памяти каждое ее движение, повторяя их в уме до невозможности, параллельно с восприятием боя и не отрываясь глазами от обстановки.

Я наслаждалась могучим духом хрупкой матери. Я даже привыкла голодать подолгу, ибо знала, что в бою мне все равно не дадут материнской груди. Кричать, к тому же, было бесполезно, ибо в самом начале мне просто заткнули рот большой рукой, и я только злилась, задыхаясь.

Почему-то это тогда обидело меня больше всего, что мне просто не сказали. Не знаю, откуда пришло это понимание, но я откуда-то знала, что любой шум, когда мы оторвались от врага, был бы смертельным — я просто чувствовала взрослых.

Я отражала их мысли, как стекло, хоть еще не так думала. А в бою, когда вокруг стояла матерщина, я пыталась повторять слова и действия своего тэйвонту своими ручками на груди, пытаясь визжать боевой клич и непонятные короткие высказывания, вырывавшиеся у окружающих.

И мне было не до плача — на него реагировали, просто затыкая мне рот. Мне всегда было не до плача. Как ни странно — я многое понимала. Но на уровне мгновенных озарений. Я не мыслила — я приковывала свое внимание, полное, абсолютное, к проблеме, полностью забывая. И получала мгновенное озарение смысла.

Так же открывались мне картины моего прошлого воплощения. Но сейчас я помню себя младенцем. Я часами заворожено приковывала свой ум к действиям людей, пытаясь предугадать действия противника до того, как они случатся, пытаясь разгадать, куда попадет стрела или удар меча, что сделает атаковавший меня враг. Как ответит мой тэйвонту, ведь я находилась в центре боя у него на груди. Я просто приковывала внимание к проблеме. И она рождалась сама вне моего понимания. Как обманчива простота детского ума, отличающегося страшной глубиной, которую взрослые ограничивают игрушками!

Я напряженно слушала слова всех, пытаясь разгадать их мысли и значения слов и повторять их, чтоб меня поняли. Иногда я просто вспыхивала яростью, когда тэйвонту не выполнял мой приказ, который я хотела выразить. Хоть это было глупо для ребенка, но я себя чувствовала не ребенком, особенно в минуты озарений. Язык я учила среди такого мата, когда нас пытались взять почти в непрерывных схватках, что у многих бы позеленели уши, услышь они.

Ругань у меня до сих пор связана с яростью и меня тянет убивать… Это был мой мир, и я просто с самого младенчества приноровлялась к нему и другого не знала. И искала в нем радости, была счастлива и развлекала сама себя на груди бойца, когда бой слишком затягивался. Я просто жила, не думая, и не зная, что можно. Мой идеал, впечатанный импритингово в память, был боец, и мне просто надо было им стать, и аппарат моего "я" хладнокровно подстраивался.

Как дети усваивают родной язык, так я учила бой вместо языка. Мой родной бой… Я помню и счастливые моменты — моменты передышки, усталая ласка матери и ее счастливые глаза, смотрящие на меня; первые попытки взять нож и бросить его; первый выстрел из крошечного арбалетика тэйвонту, с мощной пружиной и тремя вбитыми стрелами, убивавшими всадника; и первая победа над врагом, когда я, сняв с груди тэйвонту арбалетик, когда он не мог врезать мне по рукам, во время боя убила атаковавшего его врага и была ужасно счастлива.

Особенно когда меня похвалили — похвалы тэйвонту, воспринимаемых мной вроде как родных братьев, я очень ценила. Мои первые победы врезались мне в память навсегда — на них создавалась моя вера в. Я помню, как изменилось и осветилось улыбкой лицо моего бойца, когда я спасла его во время страшного боя от второго напавшего черного тэйвонту. Глава 4 Я вернулась в настоящее.

Я просто приковала свое внимание к проблеме, не пытаясь рассуждать, как когда-то в детстве. Ты закрутил психическую энергию, и она должна поработать… Мысль, творчество именно вынашивается… Без всякого ожидания, напряжением сознания.

Творчество разбивается на стадии, где первая — "напряженное мышление". Третья — "озарение" или, на самом деле, единая мысль-чувство, охватывающая явление, мыслечувство, в котором мы охватываем явление.

И четвертая стадия творчества — "воплощение" или перевод мгновенного мыслечувства в словесные или нотные структуры или иная детализация-воплощение чувства.

Это охватывающее чувство мгновенно, оно есть чувство, оно в чувстве охватывает и понимает сразу все, соединяет в точке чувства тысячи причин, и передать его в картине, книге, просто последовательными словами, чтоб понял другой или же ты сам, когда чувство уйдет — это последняя стадия. Озарение есть мысль, просто мысль есть чувство. Творчество есть вынашивание мысли.

Просто результирующая мысль как чувство просто рождается напряжением Сознания. Напряженное мышление на самом деле не есть первая стадия — все творчество есть безумно напряженное мышление, вынашивание мысли. Просто рождение принципиально новой мысли оттянуто, как прыжком, это просто особенность мышления.

Но сама мысль есть Озарение, охват всего в точке, и смысл, и чувство. Она есть все, есть мгновение, когда охватывается все, тысячи признаков, причин, целей, намерений, как единой целое… Моцарт часто говорил, что он слышит всю симфонию в единое безвременное мгновение, охватывая ее всю мгновенно в чувстве… А симфония — это сотни тысяч нот и партии десятков, а то и сотен инструментов, причем последовательно звучащих.

Такое слышание в точке симфоний, переживание всей жизни в одной точке перед смертью — все это одно из самых ярких выявлений природы мысли, которая синтезирует в чувстве тысячи причин и явлений, охватывая их одним мгновенным чувством. Ведь, в самом деле — не словами же мыслим! Слова пусты без сознания, но мы этого иногда даже не замечаем… Только когда смотрим в книгу и видим там фигу, когда усталые… Слова только педалируют мысль, мы ими закручиваем сознание, чтобы получить определенное чувство сознания, сформировать его, ибо на самом деле слова — часть сознания, на которое наслоено некоторое сознание… Это словно выступающие снаружи грани кристалла, не существующие без него, как дырка без бублика.

Каждое слово — это часто синтез всего сознания в целом, только с определенной грани… И, манипулируя словами, мы только пытаемся вызвать определенное модулированное мыслечувство из сознания.

Но если это мыслечувство новое, никогда не пережитое, не созданное организмом, то нам надо долго мыслить, чтобы вызвать в себе соответственную словам мысль. Одно из главных правил духовного роста — на пять минут чтения десять минут размышления. То есть, на пять минут чтения серьезной литературы давать не менее десятка часов напряжения сознания, напряженного мышления, вращая эти слова в сознании, концентрируясь на них, наполняя их сознанием, осознавая, вынашивая мысль, пока она родиться… Но и этого мало — нужно раскачивать, вращать в Сознании ее до тех пор, пока она не достигнет такой интенсивности, что охватит все твое сознание; усиливать как чувство, пока она не захватит и перестроит все внутреннее сознание целиком в соответствии с этим новым накоплением, ибо в сознании — едином чувстве — на самом деле многое взаимосвязано и нити от одного понятия идут к другому и не существуют без.

Нужно словно вызвать на эту точку все свои накопления, все свое Сознание, чтоб мысль, впитав твое Сознание, стала таким образом тобой, вошла в твою индивидуальность навсегда, когда ты вошел-прошел через. Тогда можно сказать, что ты знаешь. Тогда ты не будешь вспоминать в минуту опасности, куда бежать и делать противоположное знанию! Многие не понимают, что значит учиться. И как сделать так, чтоб знания стали чувством, стали незаметными, как родной язык, чтоб их не надо было вспоминать.

Они не знают, что подлинное знание вынашивается мышлением. Также, как и результат любого творчества, ибо новая мысль, полностью охватывающая явление в чувстве, и потому уже знающая все, рождается точно так же, как и совершенно новая мысль.

Знание вынашивается мышлением — в этом секрет счастья великих творцов. И такое познание радостно, ибо мысль — чувство. Чем больше мышления, чувства, тем интенсивней вынашивание знания, тем крепче. Оно вынашивается до тех пор, пока вся модель явления не будет охватываться одной мыслью. То есть пока в одном чувстве тебе не будет доступно все знание.

И такое знание будет подлинным, оно будет неотъемлемым от нас, ибо на самом деле наша индивидуальность — это наше сознание. А наше сознание — это чувство. И выношенная мысль и есть наша индивидуальность, ибо она есть сознание.

То чувство, которое и составляет основу нашего "я", охватываю все нашу жизнь одной нашей мыслью в чувстве. Впрочем, в отличие от того, что они охватывают мыслью чувствому них и будет меняться личность в данный момент.

Тогда как вся подлинная индивидуальность охватывает всю нашу жизнь, все мысли, переживания, ощущения, чувства в чувстве. Чтобы выносить знание, чтобы оно стало таким, как родная речь, надо мыслить.

Пока модель, охват всего знания в одной мысли, охват одним чувством не будет сформирован, это еще не знание. Память мешает мыслить, знание как мысль уже входит в мысль, ибо оно есть сознание.

Нужно вращать в сердце мысль, будто горный бурный поток, который втачивает камень в расщелину, пока знание не войдет внутрь сознание на уровень чувства, пока не станет чувствознанием.

Это первый закон учебы, и, самое интересное, при напряженном мышлении учеба становится не только радостной, но и живой, насыщенной чувством сердца, творчеством. Подлинная учеба — это умение перелить знание в чувство и наполнить им сердце… Чтоб ты уже действовал не думая, как, не думая, ты поворачиваешь домой.

Когда ты просто будешь без рассуждений и вспоминаний знать, что это твой папа, или поворачивать бездумно налево, ибо там твоя дверь — это подлинное знание. Почему-то всегда, если ты вдруг на вопрос: Не болен ли ты мальчик? Но если ты ответишь так учителю, то никто не скажет тебе прямо, что ты болен… Я единственная, кто прямо тебе это скажет в лицо. Если ты вспоминаешь "знание", ты болен, мальчик! Заткни себе это "я выучил"… Примитивно, но пока накопление не стало чувством внутри сознания, пока оно не выношено мыслью, пока мы мышлением не выносили внутри себя структуру сознания, расширившего его так, что всегда, думая, мы уже без рассуждений будем применять это накопление, до тех пор это не будет настоящим знанием.

Так и творчество — оно с познанием один и тот же процесс. Ты должен выносить напряженным мышлением точнее сказать напряжением сознания, интенсивностью сознания мысль, в которой в чувстве, как в лепестке лотоса, уже есть все твое произведение, в мгновенном озарении мысли охваченное чувством со всех сторон.

В дальнейшем ты должен не только длить это чувство сколько угодно, но и мыслить в этом чувстве чувством… Моцарт рассказывал, как он буквально вдалбливал в себя понравившиеся мелодии, как они постепенно срастались напряжением мысли и концентрацией на них сознания.

Эти минуты — самые счастливые в моей жизни". Ты должен слышать всю симфонию в один момент столько времени, сколько тебе надо… Глава 5 Сколько я не сидела, я ничего не высидела. Мне ничего не пришло в голову… А секунды текли… Медленные секунды моей оставшейся жизни. А я так же тупо сидела… И даже не понимала, собственно, что я в монастыре во время урагана.

Но было ощущение приблизившейся опасности и гибели. Поняв это, я снова напряглась, пытаясь осознать ситуацию. Я стала метаться… Но снова вспыхнула, видимо по аналогии, разорванная мыслью сцена детских воспоминаний… Тэйвонту уходил от висевшей на хвосте погони, шатаясь, один!

И я знала каким-то инстинктом, что смертельная опасность приблизилась вплотную. Мама и еще один тэйвонту куда-то исчезли. Опасность же стала нестерпимой. Даже по сравнению с моей "обычной" жизнью и обычной постоянной опасностью. Маленькое сердечко мое билось бешено, ручка сжимала арбалетик тэйвонту, оставленный. Почему-то я не боялась. Но в глазах у тэйвонту были слезы, когда он взглянул на меня, и это меня "добило". Сама я плакала всего несколько раз, но я знала, даже в этом крошечном возрасте откуда-то, что тэйвонту не плачут.

Нас преследовали не обычные бойцы, а дожуты. Черные тэйвонту, правоверные оборотни. Мы только что отбились от троих, и это был безумный бой мастеров. Но шестым чувством я ощущала, что сил у моего тэйвонту больше не было, а по голосам преследователей безошибочно, не считая, определила, что преследуют нас пятьдесят три.

Просто знала мгновенно сама, не знаю. И откуда-то знала, что это тоже тэйвонту, но черные тэйвонту. И на этот раз нам не было даже шанса. Я почему-то ощущала чувства Дина, моего тэйвонту, будто всплески, доносившиеся до. Ему не было жаль умирать.

А только жаль, что он не выполнил долг. Он не знал, жива ли Маэ — нас рассекли и оттеснили, будто волков, эти черные ужасные бойцы в бою. И это тоже ему болело… Его забота была в том, что он не сумел защитить меня, и он остро переживал этот позор, зная, что в лучшем случае, я умру вместе с. О худшем не хотелось думать. Ум его лихорадочно работал, ощупывая все окружающее в поисках хоть малейшего выхода. Даже оставленная одна здесь, в лесу, я все равно погибла бы в свои считанные месяцы. Голоса приближались… Дин, будучи не в силах уйти от мчавшихся сверхбойцов, поцеловал меня… Как ни странно, но я улыбнулась ему, хоть была не просто крошечной, а еще совсем несмышленым младенцем.

Я видела все глазами и мыслью Дина, слившись с. Взгляд Дина упал на волчью нору… Обострившийся за месяц битвы слух мой знал, что там кто-то есть и сопит в пять голов, причем четыре маленькие, и они боятся… И тут я вздрогнула.

Я ощутила импульс счастья идущий от Дина. Я потянулась к нему, поняв, что он что-то придумал, и мы спасены, но он не обратил на меня внимания, и мгновенно был возле норы. Я и опомниться не успела, как он снял меня с груди и положил меня в нору, так, чтоб это не было видно сверху, но и чтоб волчица не цапнула сдуру.

Изнутри слышалось глухое рычание. И на глазах у меня, крошечного младенца, были слезы… Я слышала, как он уходил… Слух мой обострился, а они не смогли даже предположить, что он оставит меня здесь… Некоторые сверхбойцы-дожуты, прошедшие здесь, не обратили на нору никакого внимания, ибо слышали там волчицу и пять волчат — а в этом они не ошибались.

Тем более что тэйвонту все уходил и уходил от. Я слышала, как там то и дело вспыхивал бой. Он подымался куда-то в горы… В каком-то озарении я чувствовала его мысли на расстоянии и знала, что он на ходу смастерил куклу, завернув ее полностью и повесив на грудь, будто это была.

И я беззвучно плакала о нем, вздрагивая, сжав губы, хотя крошечный младенец не мог этого сделать… …Не знаю, сколько я проплакала, словно омертвев от горя… Знаю только, что в какой-то момент очнулась, поняв, что мои слезы кто-то вылизывает, пытаясь успокоить. И я отчаянно прижалась к ней, вцепившись в нее ручками, не в силах, ибо горе мое, хоть сердце было крошечным, было настоящее.

Я знала — Дин умер. И сделал это ради. Одной из его мыслей было, чтоб я никуда не вылазила отсюда, пока навсегда не уйдут банды и тэйвонту. Вернее — тогда я этого и не поняла до конца — просто воспринимала ее и. Волчица, словно поняв опасность, утащила меня в глубину норы и вылизала всю, что я перестала пахнуть. И, словно понимая, затерла телом, вылезши следы. Может, это вышло случайно. Дальше воспоминания мои разорвались… Я откуда-то знала, что пробыла с волками меньше месяца… Я видела только обрывки, как пью молоко волчицы, как рычу, как мать переносит меня с другими волчатами в другое место.

Потому что там было слишком много рыскавших людей… Я прекрасно понимала волчат и чувствовала себя полноправным членом семьи… Я играла и боролась с волчатами… Я никогда потом не боялась диких животных.

И волчица учила меня охотиться, как и всех… И я бегала на четвереньках за короткий срок со скоростью волчонка или щенка, способная так же гонять неустанно, как и. К тому же маленькие мышцы мои, тренируемые тэйвонту, были так же сильны, как у волчат, а не как у младенца. Пол месяца, проведенных с волками — в детстве большой срок. Вернее, как я сама выползла к ней, уловив ее голос и запах и что-то вспомнив. Я вылезла, рыча, прямо на. Я до сих пор помню их глаза!

Боже, что это было! Мать и плакала и смеялась, прижимая меня к себя, когда поняла, что это я, так что Хан сказал, что она сошла с ума. Пытаясь меня отобрать… Но она просто не могла успокоиться, выцеловывая мое пахнувшее псиной лицо, и смеясь, когда я рычала… Я помню, я была облита слезами, и подкидываема, и прижимаема крепко к себе… Они наткнулись на нас случайно, ибо это была совсем иная часть местности, за полсотни километров от той точки, где меня оставили, уже в глуши, где не ступала человеческая нога.

Они оторвались на этот раз надолго… Я еще помню, что волчица не хотела отпускать меня наружу, и держала за кожу, рыча и желая меня оттягать за глупое желание… А потом бросилась на мать, пытаясь отобрать. Но тэйвонту, словив ее, как щенка за шкирку, хорошо оттягал. Но не убил, потому что я кричала ужасно… Впрочем, об этом вскоре все забыли в жестокой круговерти дней.

Я перестала рычать и произнесла в два месяца и пять дней первое слово, и оно было — мама. Правда, Хан подозрительно отвернулся с непонятной ухмылкой, когда моя мама радостно ему сказала, что это слово было первое. Правда, о том, какое слово было первое, он наотрез отказался говорить. Вокруг стоял такой мат. Чего в шуме боя с отбросами не почудится? Впрочем, Хан проговорился, что это было нечто короткое, вроде — "бей!

Было не до волков, ибо охота на нас вдруг вспыхнула с новой силой уже в иной части Дивенора, когда мы думали, что ушли. Я перестала рычать и скалиться на Хана, разве когда злилась. И все забыли об этом — теперь с мамой было несколько других бойцов.

Правда, я об этом им все же иногда напоминала, характерным жестом обнажая зубы в злости и ярости, а один раз завыв в ответ на далекий волчий вой. Мама только вздрогнула, но Хан, ее тэйвонту, сказал, что это пройдет. Зато я после волчьей стажировки хорошо бегала на четвереньках, и умело пряталась и затаивалась во время боя. И отлично вынюхивала свежие следы. Мама ругалась, а Хан и несколько тэйвонту и люты, которые были теперь с матерью, хохотали надо мной во все горло. Я злилась, ибо не понимала, почему надо мной хохочут.

Хоть все тэйвонту в принципе подобное могут. Вынюхивать след… Помню, как раз, услышав далекий волчий вой, я так заволновалась, потянув маму за собой в сторону, что взрослые все же послушались. Ибо волки передали, что идет большой отряд людей с севера, передали воем, как всегда общаются между собой все пары волков… И бои, бои, непрерывные бои, где уже никто не удивлялся, что я сама стреляю и уворачиваюсь от стрел в три месяца, ибо меня убили бы уже на первом месяце, если б я не научилась отдергивать головку, когда другие еще не могли ее держать!

Все казалось возможным в этом невозможном аде, и день жизни в бою шел за год младенческого покоя. Все, кто выжил полмесяца, могли считаться стариками. Впрочем, особые методы тэйвонту, направленные на то, чтобы использовать все возможности младенческого роста, влияли на это… А ведь дети в это время шутя осваивают языки, любые мастерства, любые знания и умения на внутреннем уровне, такие как мгновенный счет… Воспоминания резко оборвались… Впрочем, мелькнувшие картины на самом деле заняли всего несколько секунд, вспыхнув такой чередой картин, как многие перед гибелью вдруг видят в одно мгновение всю свою жизнь… Такие люди обычно рассказывают, как в момент гибели словно вся жизнь их оказывается в одной точке, одном мыслечувстве, когда вдруг странным образом оживает инерция всех мыслей, всех направлений мысли словно в одной плоскости здесь и сейчас, вместе со своими чувствами, жизнью, восприятиями, детскими мыслями… Они не последовательны, эти воспоминания, а здесь и сейчас все… Мысль моя вернулась к настоящему.

Вернее, я даже не сразу поняла, где нахожусь, разрываясь, точно между сном и бодрствованием в дурной подавленности и тяги, когда ты вроде сумасшедшей, и не можешь управлять собой — мысли путаются, и реальность не приходит. С трудом я поняла, что меня ждет смертельная опасность.

Ураган, они скоро будут здесь! Глава 6 Какой-то ужас охватил меня, когда я поняла, что тэйвонту собираются меня убить, а я до сих пор сижу одна, и ничего не сделала. Время словно растянулось для меня, и я даже в ужасе не знала, сколько я так просидела… Может секунду, а может час — я не верила времени.

Ибо, когда я погружалась в мысль, я его не знала. Я могла пережить жизнь за секунду и лишь раскрыть небольшую мысль за час. Прошлое не требовало времени, построение мысли его не знало, и отмечался только сдвиг мысли. Я чуть не завыла, ощущая какую-то тяжесть в уме. Сейчас сюда придут враги, и они… Ураган безумствовал, вырывая окна, но кроме меня тут больше никого не было… Я огляделась, твердо дав себе слово встать… Точно какая-то злая сила удерживала меня и не давала мне сосредоточиться на настоящем.

Я встаю, уверяла я себя… Я встаю… Я напрягла все силы внимания… Пытаясь вспомнить, как победить тэйвонту… И снова впала в размышления, которые почти сомкнулись на той точке, где разорвались — словно они текли где-то отдельно от. Словно кто-то начало моей новой беспамятной жизни решил предварить знаниями о том, как надо мыслить.

Знания словно вливались в меня рекой. Впрочем, я, наконец, поняла, что все пронеслось почти мгновенно и неожиданно. Хотя в принципе могло занять и часы, когда я отключалась в полусон. Но я обнаружила часы, которые раньше не осознавала, хотя они висели передо.

Моя профессия ураган - Люда и Игорь Тимуриды

И поняла, что прошло лишь сорок секунд, когда убийца тэйвонту вышла, а мысль вообще не заняла времени. Откуда это во мне?! И также мгновенно я словила себя на том, что уже просто наслаждаюсь ураганом, выбросив, как ребенок, тревожащую меня мысль из головы. О том, что надо искать пути спасения… Я любовалась ураганом… И не могла себя заставить думать в нужном направлении — мысли сходили с рельс и виляли в непонятных мне направлениях.

А когда я хотела вспомнить о деле, то вдруг понимала, что я теперь прикована к стрелке вниманием, с замиранием сердца ощущая, как она движется, без всякой иной мысли во. Секунды текли, а я только вздрагивала от этого без малейшего смысла… Как только я переключалась мыслью на другое, я прямо переключалась на ураган.

Наконец, я поняла, что еще не совсем владею собой, так и не вырвавшись из стягивающего жгута безумия. А может и все "воспоминания" были галлюцинациями, навеянными разговором о моей маме? Я снова не заметила, как переключилась на наслаждение ураганом.

И сидела с открытым ртом, жадно вдыхая его… Безумие, безумие, безумие… А может, это то единственное, что осталось мне перед смертью? Соблазн был таким нестерпимым, таким невинным, таким сладостным, что я не выдержала. И бросилась в это наслаждение как в омут. Как можно думать о какой-то чепухе, какой-то смерти, когда эти облака такие красивые?!? Может быть, это позволит мне хоть как-то отвлечься и что-то придет в голову — оправдывалась каким-то краешком перед собой.

Но это было вранье. Наглое вранье себе… Что я могла сделать, если ничего не приходило? Даже кто я такая?

И как брать ложку? Единственное решение — отвлечься и попробовать снова… Главное, поставить своему подсознанию цель мощной интенсивностью сознания. Если раскручивать эту неясную цель уже как ответ через свое сознание, наращивая ее, вращая в своем сознании, как кристалл в растворе, у тебя нет сил… Если сознание отказывается работать — смени пластинку, но мигом вернись, как почувствуешь интенсивность… И вкладывай, вкладывай, упорно вкладывай в эту цель живую воду сознания, поливая им этот росток, растя мысль прикосновением сознания, заставляя этот новосформированный центр сознания внутри работать самому… Гений это упорство мысли в избранном направлении… …Отсюда, из угла, куда меня закатил и вжимал в стенку буйный ветер, мне была видна только крошечная часть ураганного неба.

Видимая сквозь безумно метавшиеся и грозившие сорваться на меня железные тяжелые ставни, из угла казавшиеся почти игрушечными, настолько легко ветерок играл пудовыми железяками. Но я хотела видеть всю картину! Значит, мне надо было поближе к окну. Чтобы видеть весь ураган! Бушующие просторы, когда приоткрывается космичность природы. Когда кажется, что вся вселенная рушится на. А ты противостоишь всему миру.

Ты жадно вдыхаешь безумие урагана. И для всего этого мне всего-то надо было подобраться ближе к краю. Но черта с два! Ветер отжимал и откатывал меня, словно перышко, сбивая с ног. Обозленная на несправедливость, что, имея пирожок совсем под носом, я была не в силах его укусить, я начала кидать в ветер попавшиеся под руку предметы, завизжав от злости.

Но он, словно в насмешку, швырял их в меня обратно, так что мне здорово попало. Не в силах выносить ощущение своего бессилия, и буквально шалея от ощущения того, что я не сумела нечто-то сделать, я начала выискивать способы подобраться ближе к окну.